Ах, и всего-то на вздох, на миг змейкой она предстала. Мужа, однако, не стало в живых, мужу мига достало:

Знать, впечатлителен слишком был, видел светло и ясно, видимо, сильно ее любил. (Сильно любить - опасно).

Вот так история! скажешь ты. Ну а при чем тут я-то? Сколько, мой друг, в тебе недоброты, злобности сколько, яда!

Что ты, родная, отвечу я и задохнусь от ласки. Женщиною притворилась змея это же было в сказке,

это ж в Китае, давным-давно, это ж не в самом деле... и погляжу с тоской за окно с нашей с тобой постели,

и погляжу за окно. А там солнце, и снег искрится, да по разбавленным небесам черная чертит птица.

23.

Поговорили с мамою: только что ты ушла... Девочка моя самая, что ж не подождала?

Вживе вчера лишь слышанный, был бы безмерно нов телефоном пониженный голос без обертонов,

телефоном обкраденный, но - бесконечно твой, из Минусинской впадины, ласковый, ножевой.

Библиотеку балуешь допуском к голоску, мне ж оставляешь маму лишь, да по тебе тоску.

24.

Оленька, где ты там? Стукнулись в стену лбы. Гулко гремит там-там глупой моей судьбы.

Дышится тяжело. Стали жрецы в кружок. Смотрит за мною зло чернопузый божок.

Пляшет язык костра. радуется огонь... Оленька, будь добра, на голову ладонь

нежно мне положи: ты ведь чиста, ясна. голову освежи переменою сна.

Оленька, мне конец! Глухо гудит костер. Самый верховный жрец руки ко мне простер.

Дым: не видать ни зги. Гулко гремит там-там. Оленька, помоги! Милая, где ты там?!.

25.

Разве взгляда, касанья мало? Поцелуй разве трын-трава? Я так жарко его ласкала, так зачем же ему слова?

Я так нежно в глаза глядела, что плыла его голова... Разве слово дороже дела? Так зачем же ему слова?

Я словам не довольно верю: я прислушалась как-то к ним, и они принесли потерю, и они превратились в дым,

и с те пор я боюсь, как будто стоит произнести ответ и на утро, уже на утро слово да обернется нет.