В Петербург он ездил довольно часто, у него там были какие-то большие дела, но ненадолго - на день, на два, не больше. Мне очень хотелось узнать, что такое делается с женою Нордена,- теперь мне казалось, что тут именно лежит разгадка той великой тоски, что покрывала дом и людей, но все попытки мои остались безуспешными. С прислугой сближаться я не хотел, да она, по-видимому, ничего и не знала, а Володя был почтительно скрытен и даже, несомненно, лжив.

- Ну что, как мама сегодня? - спросил я его. - Вы были у нее сегодня?

- Да. Мы каждое утро бываем у мамы. Мама очень жалеет, что не может с вами познакомиться.

- Она очень больна?

- Нет, не очень. Она очень хорошо играет на рояле. У нее очень большой талант.

- А часто она плачет? - резко спросил я.

- Мама? - удивился Володя. - Нет, она никогда не плачет.

- Смеется? - сердито усмехнулся я.

- А разве смеяться нехорошо? - виновато спросил почтительнейший из учеников, ожидая, видимо, что я прочту ему лекцию о смехе, и готовый, сообразно с выводами лекции, засмеяться или загрустить. Но лекции я ему не прочел, и больше мы о маме не говорили.

Как-то ночью, вернее, на рассвете - те трое уже скребли железом, сдирая следы, - в доме случился переполох, связанный, по-видимому, с болезнью невидимой музыкантши. Что-то упало, кто-то закричал, как от страшного испуга или боли, в доме забегали огни, и в приоткрытую дверь я слышал, как Норден успокоительно говорил:

- Это ничего. Ветром оторвало ставню, и она немного испугалась. Уже все прошло.

Правда, был очень сильный, почти штормовой ветер с моря: всю ночь он выл в трубах и влажно скользил по углам дома, а иногда, как певец на эстраде, останавливался на газоне и обвивал себя свистом и дикой песнью - но ставни все были целы, - я это видел поутру. Солгал Норден. Но в то же утро я впервые увидел и его жену: я поднял глаза к ее окнам, и за зеркальным, фальшиво поблескивающим стеклом, в сумраке комнаты, увидел такой же неверный, фальшивый образ: она стояла и смотрела на разгулявшееся, грохочущее море.