По окончании завивки Гришка отворотил бесконечные рукава сюртука своего, подшитые посконной холстиной, растер на грязных ладонях пятирублевую помаду violette и принялся отделывать голову барина.

- Гришка! помадь пожирнее, да виски фиксатуаром натри, - говорил барин.

Весь в завитках, смотрясь в зеркало и прищуриваясь, барин начал прохаживаться в своем кабинете между стульев и пощелкивать языком.

Комната эта не большая и не маленькая: ярко-пунцовые занавески на окнах, небольшое зеркало на ножках в виде трюмо, мебель двадцатых годов, но расставленная в современном беспорядке; на стенках соблазнительные картинки, дурно литографированные и еще хуже раскрашенные, в пестрых рамках… Везде торчат чубуки, на полу - табачный пепел, на письменном столе - вторая часть какого-то французского романа.

Барину наскучило ходить; он зевнул, протянулся на диване и закричал:

- Гришка!

Гришка явился.

- Трубку!

Барин стал пускать дым кольцами. Это заняло его на несколько минут.

- Гришка!

- Чего-с?

- Тепло сегодня?

- Средственная погода-с.

- Я надену пальто с бобровым воротником. Слышишь?

- Слушаю-с…

Барин встал с дивана и подошел к окну. Он потянулся и подумал: "Куда бы ехать?"

Потом он начал опять щелкать языком:

- Гришка, афишку!

В четвертый раз барин принялся перечитывать афишку.

"Какой бы жилет мне надеть сегодня, - думал барин, - пестрый полосатый или черный с лиловыми разводами? Вчера я надевал желтый с бронзовыми пуговицами…"

- Гришка! который час?

- Половина второго-с.

- Врешь. Может ли быть только половина второго? Барин пошел в залу и сам посмотрел на часы.

- Черт возьми, в самом деле, еще только половина второго. Гришка!