Но ротмистр не отступался, пока несколько человек не упало без чувств от изнеможения. Карен часто возмущалась жестокостью ротмистра, но в этот день терпение ее иссякло, и когда ротмистр вернулся домой, сбросил шинель и расселся поудобнее, она закатила ему две здоровенные оплеухи, так что он покатился на пол. Когда Карен вспоминала эту историю, она смеялась и на щеках у нее появлялись ямочки, а вокруг глаз веселые морщинки. Само собой, ей тут же отказали от места, но, не беда — как видите, она не пропала.

Лаус рассказал, как его лейтенант заставил одного из солдат подобрать ртом патронную гильзу со дна грязной лужи.

— А вы бы ему дали как следует, — посоветовал Мартин.

— За это можно угодить в тюрьму, — возразил Лаус.

— Гм, я это испробовал на своей шкуре, — заметил Якоб.

— Да уж в чем другом, а в этих делах ты тертый калач, — засмеялась Карен, легко встряхнув темными волосами.

— Да ей же ей, я был не виноват, — сказал Якоб. Все разом поглядели на Якоба и расхохотались так, что стулья заскрипели. Сам Якоб тоже смущенно улыбнулся.

— Был у нас один сержант, он меня ударил, ну а я за это съездил ему по морде, вот мне и дали тридцать суток карцера на хлебе и воде. На словах это выглядит не так уж страшно, но можете поверить, мне пришлось не сладко. Тридцать суток в кромешной тьме, и только изредка открывается окошечко в двери и через него просовывают пищу. Хорошо еще, у меня была с собой швейная иголка, я бросал ее на пол, а потом ползал на коленях в темноте и искал ее, чтобы как-то убить время.

— Но ты ведь отомстил ему, отец? — спросил Мартин.

— А как же! — Якоб провел по лицу ладонью, как будто стараясь скрыть улыбку. — Я его встретил года два спустя в одном трактире. Он мне: «Вы, кажется, хотите поговорить со мной?» А я ему: «С превеликой охотой». Гм-гм…

— А потом трое каких-то военных ввалились к нам и заявили, что пришли требовать удовлетворения, — сказала Карен. — И один был так разукрашен, что глядеть было страшно.