За вестибюлем, по великолепию достойным Версаля, виднелась лестница, не уступающая по размерам современному дому, – таких уже больше не строят во Франции! Мы поднимались по каменным, холодным, как могильные плиты, ступеням, где могли бы выстроиться восемь человек в ряд, и наши шаги отдавались в гулких сводах. Казалось, будто находишься в соборе. Узоры кованых перил восхищали взор чудесной чеканкой, – в них воплотилась творческая изобретательность какого-нибудь мастера времен Генриха III. Холод пронизывал нас, пробегая по спине, а мы все шли прихожими, анфиладами гостиных с паркетными полами без ковров, уставленными той прекрасной старинной мебелью, какая обычно потом переходит к торговцам редкостями. Наконец мы вошли в большой кабинет, расположенный в квадратном павильоне, все окна которого выходили в обширный сад.

– Господин настоятель Белых ряс с племянником, господином Осталем! – провозгласил второй Лабранш, на попечение которого сдал нас театральный лакей в первой прихожей.

Граф Октав, одетый в сюртук из серого мольтона и в панталоны со штрипками, поднялся из-за громадного письменного стола, подошел к камину и, знаком предложив мне сесть, взял моего дядю за обе руки и крепко пожал их.

– Хотя я и принадлежу к приходу святого Павла, – сказал он, – но я много слыхал о настоятеле Белых ряс и счастлив с ним познакомиться.

– Вы слишком добры, граф, – отвечал дядя, – я привел к вам своего единственного родственника, оставшегося в живых. Льщу себя надеждой, что он будет вам хорошим помощником, а также рассчитываю найти в вас, граф, второго отца моему племяннику.

– Я вам отвечу, господин аббат, только после того, как ваш племянник и я испытаем друг друга, – сказал граф. – Как вас зовут? – спросил он меня.

– Морис.

– Он доктор прав, – добавил дядя – Хорошо, хорошо, – сказал граф, окинув меня внимательным взглядом с головы до ног. – Господин аббат, я надеюсь, что, как ради вашего племянника, так и ради меня, вы окажете мне честь обедать с нами по понедельникам. Это будет наш общий обед, наш семейный вечер.