— Все. Она погасла

Мы встали и друг за другом по одному вышли из палатки.

Питамакан и его отец отправились навестить своих друзей. Я же пошел домой. Если мне и не представится случая поговорить с Отаки, то по крайней мере я смогу ее увидеть. Они с матерью по-прежнему были в палатке. Другие жены вождя, захватив своих детей, разошлись по гостям поболтать о том о сем. Девушка опять избегала встречаться со мной взглядом и упорно молчала.

Я видел, что она чем-то встревожена. Нахмурив брови она сидела у огня и нервно теребила бахрому шали.

— Ты быстро вернулся. Почему ты не пошел развлечься со своим «почти-братом»? — спросила ее мать.

— Я устал и предпочитаю посидеть здесь, — ответил я.

Она повернулась к стоящему подле нее медному котелку, чтобы напиться.

— Кьяйо! — воскликнула она. — Он пуст. Как любят пить дети. Отаки, принеси-ка воды.

— Не посылай меня. Ты же знаешь, как я боюсь ночью ходить к реке через заросли, — взмолилась девушка.

— Что за робость такая?! Ну а я не боюсь темноты, — воскликнула ее мать с долей запальчивости, взяла сосуд и вышла из палатки.

— Похоже, что я для тебя больше ничего не значу, — сказал я Отаки.

Вдруг она вскочила со своего места, обошла вокруг огня, подошла и прижалась ко мне.

— Невозможно любить больше, чем я люблю тебя. Ты для меня — все! Но, Ататойя! Я боюсь! Страшно боюсь! — произнесла она и расплакалась.

— Ну говори скорее, в чем причина твоего страха! — потребовал я.

— Сегодня один за другим приходили три друга Одинокого Орла, и каждый говорил отцу с матерью, как тот храбр, богат и добр. Ты ведь знаешь, что это значит: завтра придут другие и скажут, что Одинокий Орел хочет меня в жены, — почти прошептала она.

— Он не получит тебя: ни он, ни кто-либо другой! — с яростью заявил я и не успел сказать ничего более, поскольку послышались шаги возвращавшейся матери Отаки.