Юлиуса охватило чувство полной беспомощности, и стародавняя, как в годы его бедного детства, неуверенность, которая, кто бы мог подумать, гнездилась в нем все это время, придавила его. Он уже отвык говорить с людьми, в голосах которых не звенели бы просительные интонации, и растерянность, от которой он был надежно защищен успехом, вдруг сжала сердце.

Жена вопросительно смотрела на него. Он медленно опускал трубку, и каждый миг, до тех пор пока трубка не коснулась рычага, казалось, прибавлял Нейману морщин на лбу, под глазами, в углах губ.

— Ричард похищен… — Нейман просительно смотрел на жену, будто она могла что-то сделать. — Они требуют выкуп. Позвонят в контору Сонни… через два часа.

Этель хорошо знала мужа и понимала, что ужас происшедшего усугублялся внезапно на голову свалившейся необходимостью выкладывать деньги. Этель хотела спросить — сколько? — но краска залила ее поблекшее лицо: матери не пристало думать о цифрах, когда смертельная угроза нависла над сыном.

— Мы заплатим, — проговорила она, взяв на себя тяжесть самого непростого решения.

Нейман с благодарностью посмотрел на жену: она избавила его от борьбы с собой.

— Заплатим… конечно… бедный мальчик.

Никогда еще платан близ конторы Сонни Блома не пользовался такой популярностью: вездесущие репортеры залезали на мощные нижние ветви и оттуда осыпали двери и окна конторы вспышками — каждому хотелось заполучить самый коммерческий кадр. Полицейские выталкивали репортеров из дверей конторы, но те, как ртуть, умудрялись просачиваться сквозь едва приоткрытые окна первого этажа, заползали с черного хода, используя отработанную тактику: один, отвлекая внимание, бранился с полицейским, другой проскальзывал в помещение.