Оставалось поднять четырех лошадей, когда прибежал один из комсомольцев, находившихся в сторожевом охранении. Запыхавшись, он сообщил, что подходит смешанный американо-японский патруль.
Лисица молча выслушал донесение, выбил о каблук трубку и вразвалку пошел к насыпи; как всегда, он не торопился. Нагибаясь к стрелкам, роняя короткие, успокоительные словечки, он обошел цепь и стал за тендером маневрового паровоза. Кто-то из комсомольцев, лежавших поблизости на куче штыба, нетерпеливо спросил:
- Ударим? Или как?
- Ни боже мой! - ответил Лисица вполголоса.
Он отвел в сторону машиниста маневровой "кукушки" - толстяка с лихими солдатскими усами - и что-то шепнул.
- Ну и что ж. Я могу! - сказал, подбоченясь, усач.
- В другой раз... В другой раз, - ответил строго Лисица.
Он сорвал с машиниста пиджак, нахлобунил картуз и, запустив обе руки в кучу штыба, старательно, точно умываясь, помазал ладонями лоб и щеки.
Машинист влез на площадку, и "кукушка" разразилась тревожными воплями.
На дороге показался патруль.
- Как возьмете коней, отходите. Не ждите, - сказал тихо Лисица.
И вдруг, поднырнув под сцепления, закричал несуразным фальцетом насмерть перепуганного человека:
- Караул, грабят!
Два голоса разом спросили:
- Stop! Who is coming? [Стой! Кто идет?]
- Голубчик! Господин офицер, - закричал Лисица пронзительно. - Ваша японец? Не понимай. Ах, бяда! Бегите к мосту. Окружайте.