Вот он и ушел из Рашинцев на другой склон Плавы Горы, на дунайский склон, где у него был виноградник, который достался ему в наследство от дяди с материнской стороны. А в Нешковаце была вдова, приятная такая женщина, и все вроде бы складывалось к лучшему. Но теперь, когда Рашинцы сожгли, он чувствовал себя виноватым, и никакие слова не могли его разубедить. Он винил себя с ожесточением, которое медленно разгоралось в ненависть, неторопливую, непреходящую ненависть, в ту же ненависть, которая грела их всех — и Марко, и Станко, и остальных. А потому Том сказал:

— Конечно, Станко там будет, можешь не волноваться.

Предсказать это нетрудно, решил он про себя, — где же еще ему и быть? Станко там не будет, только если произошло что-то очень серьезное, а ничего такого явно не произошло.

Копыта зацокали по выложенной камнем дороге на дне долины у подножья Главицы, а потом, замедлив шаг, лошади начали взбираться на гору. И все произошло точно так, как он предполагал. Когда три четверти подъема остались позади и они добрались до первых деревьев леса, широкой полосой опоясывавшего вершину, их окликнул невидимый часовой. Они с облегчением остановились и подождали, чтобы он их узнал. Потом поехали дальше и увидели молодого Милая из Нешковаца, который укрывался с винтовкой среди густых кустов.

— А, так ты здесь, Милай! — крикнул Бора, — Я так и думал, что ты здесь.

Часовой, большеглазый паренек в выгоревшей немецкой куртке, даже покраснел, так он им обрадовался. Он крикнул из своего тайника:

— Там жарят свинью, Бора. Здравствуй, товарищ Никола!

— Здравствуй, Милай. А про свинью ты всерьез?

Паренек расхохотался. С хрустальных деревьев словно посыпались искрящиеся брызги смеха.

— Поезжайте, поезжайте, не то ее всю съедят!