Изрядно нахлебавшись самогону, тараща на Ильина глаза, полные пьяных слез, он захлебывался громким шепотом и все оглядывался на темные окна:
— Пленные были у Мазанова, чуть больше ста красноармейцев… Сидим мы, значит, у Серова в доме, с его кралей чай пьем. Стук, бах — мазановская рожа… Пьяный, но так, еще в меру. Засмеялся: «Не-ет, что мне ваш чай… Пойду кочаны рубить». Ушел… А мы… Мы чай пьем. Стук, бах — Долматов с Матцевым. Орут: «Мазанов пленных рубит!..» Мы все к сараям. А он… Глеб, господи, зачем я все это видел, несчастный я человек! Он их шашкой… Двор кровью залит, там головы, тут руки отсеченные… Воют, кричат, мечутся повязанные… А он рубит, кромсает, крошит в капусту… Сам забрызган до глаз. Девяносто восемь душ погубил… Девяносто восемь — да пойми ж ты, Ильин!.. Людей же изрубил, эх!.. Как я ему пулю тогда не всадил… — И начштаба, упав лицом на залитый огуречным рассолом стол, истерически зарыдал.
— А что Серов? — не поверив столь невероятным россказням, спросил Глеб. Он знал: есть в банде садисты, для которых зарубить человека — удовольствие. Тот же Капустин, полоснувший Илюшу Фрумкина, чем он лучше? Буржаковский, безусловно, преувеличил во много раз, и все же…
— Что Серов?! — завопил было Буржаковский и в страхе заткнул себе рот кулаком. — Что Серов? — повторил он шепотом. — Психанул. Скрутили мы гуртом Мазанову руки. Расстрелять… Не-ет, и не подумали даже. Побоялись: назавтра слияние наших войск… Шут с ними, с краснопузыми, — так и решили.