– Расстреляли?!

– Не пирогами же кормить!

«Эмка» выскочила из березняка на пригорок. Сверху далеко просматривались холмистые поля с темными лесными островками и рыжими изломами оврагов.

– Во-о-он наши коробочки-могилки, – показал Боровой рукой.

На склоне холма чернели остовы сгоревших танков с развороченными листами брони, раскиданными башнями, сорванными от взрыва собственных боеприпасов. Они замерли впритык друг к другу, словно наткнулись на одну и ту же преграду.

– Вижу три танка, где же четвертый?

– Так я ж говорю – уполз четвертый! Водитель привез мертвыми командира, стрелка и заряжающего, а сам, паразит, выжил! – Боровой опять закричал, словно залез в танк.

– И его в расход?

– А то! – восклицанием, видно означавшим «само собой разумеется», ответил Боровой. – Впрочем, – он взглянул на часы, – может, еще и не расстреляли, только что повели…

– Так водитель жив?! Слушай, друг! – Павел вцепился в рукав Борового. – Это же единственный, кто видел, как горели танки! Он все слышал и испытал!

– Его допрашивали и мы, и особисты, и прокурор… Одно долдонит: «Виноват, дал тягу». А ведь это в бою!

– Да при чем тут прокурор?! – закричал Павел, будто тоже залез в танк. – Я должен знать! Я! Гони туда, куда его повели! Гони вовсю!

– Знаешь дорогу? – спросил Боровой, которого поколебало властное «я» Клевцова.

– Знаю, – сухо отозвался шофер.

– Так жми на все железки!

– Тебя как зовут? – перейдя на «ты», спросил Клевцов замкомбата.

– Федор. А что? – Боровой озадаченно уставился на приезжего.

– Вот что, Федор… С этим механиком я должен обязательно поговорить. Понял, Федя?

– А то… – слабо шевельнул губами Боровой.

– Меня оставишь на месте, а сам гони в штаб, передай мою просьбу слово в слово. От него, единственного свидетеля этой истории, может быть, зависит очень многое…