В это раннее время понедельника центральная аллея была пуста. Огромные деревья, кусты, засохшие цветы на могилах, памятники со звездами и крестами были словно вырезаны изо льда тонким резцом и припорошены сахарной пудрой. Утреннее по-зимнему низкое солнце переливалось в этом великолепии всеми цветами радуги. Ветра не было, однако с обвисших ветвей с тихим звоном ссыпался иней. Михаил чувствовал его на своем лице, иней покрывал одежду серебристо-хрустальной пылью, скрипел под ногами. В морозном воздухе был отчетливо слышен каждый звук. Воздух время от времени словно взрывался резкими криками грачей.

Михаил вспомнил сельское кладбище, где похоронены рядом его родители. Он не был там с ранней осени. Там, вероятно, такой же ледяной саван покрыл могилы и деревья. Будет жаль, если молодая рябина у ограды не выдержит тяжести обледенения.

Могилы отыскать оказалось не трудно. Два временных памятника из листовой стали были увенчаны крестами. Их изготовили в конвертерном цехе металлургического завода, где работали депутат и его помощник до избрания в Верховную Раду. Серо-стальной цвет памятников проглядывал сквозь тонкий слой льда. Фотографии на керамике можно было разглядеть, после того как Михаил ладонями растопил и снял лед. Он уже видел эти портреты в газетных вырезках, но что-то заставило его это сделать. У Бортко высокий лоб и худощавое волевое лицо спортсмена. Ткач круглолицый с правильными чертами лица и большими залысинами на лбу. Их глаза поражали сходством выражения, словно предсказывали трагическую судьбу. Михаил понимал, что это кладбищенские фантазии, но не мог отделаться от наваждения. Он постоял еще несколько минут у могил и медленно повернул назад к выходу.

Он сразу же увидел на алее группу людей.