- Ты с ним знакома? - спросил я.

- Шапочно. Мы здоровались - и больше ничего. Потом я стала его избегать.

- Он, наверно, сорвал какую-нибудь твою свиданку, - сказал я. - Ты бежала на свиданку, а он встретился во дворе, и все сорвалось.

- Это ты бегал, - сказала жена. - Все боялся опоздать. Все переживал, бедненький.

- Ты бегала больше.

- Я никогда не бегала. Я ездила на машине.

Мы помолчали, я думал над последней фразой жены и, когда горничная вышла, сказал:

- Позвоню. Интересно, зачем я ему нужен.

- Я прошу: не звони. У нас все шло хорошо...

- Нет, позвоню. Ничего страшного не случится. А вдруг ему надо помочь?

- А он тебе помог в свое время?

- Ну, когда это было...

- Тогда я уйду, - сказала жена. - Я не хочу его видеть. Я погуляю, а ты с ним встречайся один. Я поеду на Монте Пинчо.

Показалось обидным: она поедет на Монте Пинчо, может быть, зайдет на виллу Боргезе, а я должен сидеть тут, в надоевшем отеле, и ждать полузабытого, когда-то высокомерного, теперь ненужного господина.

Прошло больше часа. Господин добирался издалека. Потом я догадался, что он шел из Трастевере пешком, как я когда-то ходил, экономя лиры. Его лицо было по-прежнему пегое, дряблое, презрительное, но что-то важное в лице исчезло. Это было лицо как бы _опустевшее_, как может опустеть старая площадь в час сумерек. Мы видели такую площадь в Лукке, и как раз вечером: она была круглая, тихая, пепельная, без людей и машин, все вокруг было какое-то оцепенелое, уставшее жить, и только белье на веревках на пепельных стенах говорило о невидимой жизни. А рядом с этой каменной пустынной лужайкой кипела главная улица. Но там не было ничего интересного, одни товары. Ничего кроме товаров. Толпа туго продавливалась вдоль домов, пожирая товары. Прожорливая гусеница толпы. Площадь в Лукке с ее покоем и старостью - вот что напомнило лицо пришедшего.

Он развел руками и сказал, как бы извиняясь: