- Ты не ешь, - вдруг заметила Корин, - совсем ни к чему не притронулся.

- Не беспокойся. Продолжай.

Охотно повинуясь, Корин снова заговорила.

- У меня есть приятель, Бобби Уэйнер - в журнале он мой босс знаешь, что он сказал мне вчера? Он сказал, что в американской поэзии есть две строчки, от которых он опупевает. Бобби обожает такие словечки.

- И что же это за строчки?

- Одна Уитмена: "Я - человек, я мучился, я был там", и еще твоя... только мне не хочется повторять сейчас, пока мы едим, как это называется чау-мейн? В общем, про человека на острове внутри другого острова.

Форд кивнул. Он, между прочим, часто кивал. Это, конечно же, была защитная реакция, но вполне симпатичная.

- А как... как ты стал поэтом? - начала Корин и запнулась, потому что от волнения неточно сформулировала вопрос. - То есть я не о том. Я хотела спросить, как ты сумел получить образование? Ведь тебе пришлось бросить школу... когда мы последний раз виделись.

Форд снял очки и, подслеповато поглядев на них, протер носовым платком.

- Да, пришлось, - согласился он.

- Ты учился в университете? И тебе приходилось все время работать? простодушно допытывалась Корин.

- Нет, нет. Я сперва накопил денег. Школу я кончал во Флориде и работал там у букмекера.

- У букмекера, правда? Это как, на бегах?

- На собачьих бегах. Их устраивали по ночам, а днем я мог ходить на уроки.

- А разве закон не запрещает несовершеннолетним работать у букмекеров?

Форд улыбнулся.

- Я не был несовершеннолетним, Корин. Я пошел снова учиться в девятнадцать лет. Мне сейчас тридцать, а университет я закончил всего три года назад.

- Тебе нравится преподавать?

Форд ответил не сразу.

- Я не могу писать стихи целыми днями. А когда не пишу, с удовольствием рассуждаю о поэзии.

- А чем ты еще любишь заниматься? Я хочу сказать... Ну да, чем ты любишь заниматься?