Корин холодно оборвала его, спросив:

- Ну и к чему ты это?

Но все же Уэйнер растрогал ее, и довольно глубоко.

- Да ни к чему, скорей всего. - И потом: - Нет, к чему. Очень даже к чему. Я пытаюсь тебе втолковать, что Форду не дано понять, что лучше тебя никто на свете не умеет поправлять шляпку. Я хочу сказать, человек, подобно Форду достигающий вершин поэзии, не может оставаться нормальным мужчиной, способным разглядеть умеющую поправить...

- Ты повторяешься, - сердито перебила его Корин.

- Возможно.

- А почему ты решил... - она запнулась, а потом добавила вызывающе: мне казалось, что поэты-то как раз и должны лучше разбираться в таких вещах, чем прочие.

- Разбираются, если им нравится сочинять стихи. Но не разбираются, если живут поэзией, - сказал Уэйнер. - Понимаешь, Корин, в обеих книгах Форда нет ни строчки стихов. Там одна поэзия. Ты представляешь себе, что это значит?

- Объясни.

- Хорошо. Это значит, что он пишет под воздействием застывшей красоты. Так могут писать только те...

- Повторяешься, - обрезала Корин.

- Я бы не стал звонить, если бы мне нечего было сказать. Если бы я...

- Слушай, - сказала Корин, - ты считаешь, что он немного психованный. Я не согласна с тобой, Бобби. Это неправда. Он... он сдержанный. Он добрый, он ласковый, он...

- Не будь дурочкой, Корин. Психованней не бывает. Другим он быть не может. Не будь дурочкой. Он по уши увяз в своем психозе.

- А какие у тебя основания полагать, что я ему не нравлюсь? - с достоинством спросила Корин. - Я очень ему нравлюсь.

- Конечно, нравишься. Но он тебя не любит.

- Ты уже говорил. Прошу тебя, заткнись.

Но Уэйнер решительно приказал:

- Корин, не выходи за него замуж.