С тыла, с боков начали подползать красноармейцы. Они шли на звук залпов. Рассказывали: вся остальная рота изрублена. Назад пути нет. Верная гибель.

Деятельно пристраивались в окопных ячейках. Работали лопатами. О том, что ждет в дальнейшем, не думали. Вообще отбрасывали такую мысль, благо было теперь их десятков пять. Изрядная сила.

— Ты в окопе, — сорванным голосом кричал политком.

— Что тебе шашка?.. Кто побежит — пуля…

Обоз появился правее дороги. Шел прямо по травяному склону.

Опять ударили по команде. Обоз отхлынул.

С визгом, свистами, гиканьем из ложбины вновь вылетели конные.

Но теперь стрельбу из окопа вели настолько уверенно, что, обтекая его, всадники еще вдалеке разделились на два потока, умчались, так и не посмев перейти в атаку.

Через полчаса они уже с тыла ринулись на окоп. Но там к этому были готовы. И опять конные не выдержали, расступились перед окопом, устилая прилегающие к нему пологие склоны трупами лошадей и людей.

Из ложбины выполз броневик. По нему не стреляли. Смотрели настороженно. Что-то он сделает? Но тот постоял, строча из пулемета, двинулся дальше, так и не съехав с дороги.

Появившийся было вслед за ним обоз, вновь отогнали залпами.

Прогремел орудийный выстрел. Снаряд летел низко, грохнулся саженей за сто до окопа.

Второй снаряд пронесся над головами. Упал далеко позади.

Такое не раз еще происходило в тот день. Орудийный обстрел; атаки конных и пеших то с одной, то сразу с двух сторон; свист пуль; колонна обоза, судорожно пытающаяся преодолеть роковые для нее полверсты; обезумевшие раненые лошади…

— Черта вам! — проговорил политком.

Его била дрожь.

Он достал из кармана часы. Шел шестой час вечера.

«Расспросить про курьера, — подумал он. — Потому-то меня сюда нелегкая принесла. Но теперь уже бессмысленно». Все равно никому ничего передать он не сможет. Скоро стемнеет. Подползут, порежут всех до единого.