Ей было на вид около двадцати пяти или двадцати семи лет, а ее лицо было кавказского типа.

— Вот уже прошло много времени с тех пор, как мы здесь, батюшка, — говорила она, — и еще больше времени прошло с тех пор, как вы однажды ночью, усыпив меня чем-то наркотическим, оторвали от меня моего новорожденного ребенка, как оторвали перед тем человека, бывшего перед Богом моим мужем. О, батюшка, когда же вы положите конец моим страданиям?

Старик упорно молчал.

— Неужели вы мне не отдадите ребенка? — произнесла умоляющим голосом молодая женщина.

— Это плод преступления.

— О, — простонала она.

Но вдруг ее бледные щеки вспыхнули румянцем, и глаза засверкали. Она выпрямилась и с гневным движением подошла прямо к старику, изумленному такою смелостью. Он привык встречать в ней беспрекословную покорность его железной воле.

— Я хочу знать…— начала она.

— Знать… но что? — сказал он ледяным тоном.

— Что сталось с Константином?

— Он в России и по-прежнему не оставляет своего полка.

Но молодая женщина не поверила этому ответу.

— О, — проговорила она. — Вы лжете! Когда же будет конец моим страданиям, батюшка? Неужели вы не возвратите меня к мужу и не отдадите мне моего ребенка?

Старик пожал плечами и ничего не ответил.

— Батюшка, — сказала она умоляющим голосом, — неужели в вас нет жалости? Неужели вас до такой степени ослепляет семейная вражда и застарелая, смешная в наш век, ненависть?

Старик все молчал и ходил по комнате, наконец он остановился и тихо сказал:

— Дочь моя!..

— Я больше вам не дочь, а ваша жертва, а вы мой палач.

— Берегитесь!

Но она громко крикнула:

— Где Константин?

— Вы этого не узнаете.

— Что вы сделали с моим ребенком?

— Он умер.

— Вы опять лжете! — вскрикнула она. Старик только пожал плечами.