Кроме того, Коньшину холодильник не раз спасал жизнь. Как должен был спасти сейчас.

Петр Кириллович вступил в кухню, дотронулся до

холодного бока. Потом он потянул дверцу на себя, сунул руку в морозильник и вытащил заиндевевшую бутылку.

Сердце по-прежнему не билось.

Стараясь не наклоняться, Петр Кириллович достал наполовину пустую "Боржоми", налил в стопку из заиндевевшей бутылки водки и запил водой. Все это он проделал автоматически.

Ничего не произошло.

Коньшин налил вторую рюмку и залпом выпил.

Поршни, сжимающие разреженный газ в груди, остановились, и между ними трепыхнулось что-то, пока еще бесформенное, аморфное.

Петр Кириллович напряг память, но решительно ничего не возникло перед его внутренним взглядом. Правда, шевельнулось что-то отвратительное, мерзкое, стыдное, как бы предупреждая, что не надо вспоминать, но тут же исчезло.

Коньшин причесался, надел джинсы, белую майку, сандалеты, прошел на кухню, поставил чайник. Есть не хотелось. "Есть не хочется, потому что вчера я наелся шашлыков?" - Петр Кириллович попытался спровоцировать свою память. Память ответила уклончиво: "Вчера ты вообще много ел". "И пил", - добавил Коньшин усмехнувшись.

"Конечно же".

"Были женщины?"

"Разумеется, как же без женщин".

"Наверное, плясали в ресторане?"

"Может быть".

"Точно или может быть?"

"Вполне может быть".

Чайник закипел. Коньшин заварил прямо в стакане крепкий зеленый чай он любил зеленый чай, хотя никогда не жил на Востоке. Занавеска на окне надувалась от ветра маленьким солнечным парусом. Даже не подходя к окну, чувствовалось, какой на улице зной. Но в кухне было прохладно. В кухне всегда почему-то было прохладно: кроме того, Петр Кириллович открыл дверцу холодильника. Он так делал. От этого холодильник казался еще более живым. Запотевшие бутылки сухого вина, "Боржоми", консервные банки дышали прохладой ему в спину.