– Или ты перехлебнул? Ну с больша это ума, болток, подсаживаешь меня в чужу пазуху? Христа-то с пазушкой не путляй сюда. Может, ты библией тюкнутый иль праздничным транспарантом?

– Ну, на кой ты всхомутала на меня эту небыль? Библия меня не вманила и не вманит, как мой отче ни старайся. С библией мы в полном разводе. Так что ей бить не меня. И транспарантам не ломаться об мой хипок. По праздникам я на гуляшках не прохлаждаюсь.

– Какие мы святые...

Я отступно помолчала.

Поменяла песню да снова полезла в раздоры.

– Ты к Боженьке на ступеньку ближе. Должен знать... Скажи, вот в молитвах просят: «Хлеб наш насущный дай нам днесь». А почему просят-то каждый-всякий раз лише на один день? Боже наш, хлебодавец, весь в бесконечных потных трудах! А чего не напросить хлеба сразу на всю жизню?

– А зачерствеет! – и бесстыже, котовато так щурится.

Пыхнула я:

– Меньше, попёнок, жмурься! Больше увидишь!

– А всё надобное я так лучша вижу.

– Ой, балабой! Ой, и балабо-ой! Воистину, поповские детки, что голубые кони: редко удаются.

Плюнула в зле ему под ноги да и насторонь. К дому.

Он следом пришлёпывает. Дробит:

– Другонька... Ну чего в руганку кидаться? Чего кураж возводить? Чего капризы закатывать? Хорошество не вечно. Смотри, ломака, года тебе выйдут красные, докапризничаешься до лишней

– Те-то что за заботушка? Гли-ка, нелишний, прям на– расхап! Глянь спервачка на себя!

– А что?

– А то! Гляжу я тебе в лицо, а наскрозь вижу затылок. Эвона до чего ты, шныря, пустой! И все гайки у тебя в голове хлябают!

Глухой осенью наявляется Михаил.

Знает, где меня искать. Сразу на посиделки.

Только он через порог – мы все так и расстегнули рты настежь.

Вот тебе на-а!..

Разоделся в струночку! В лаковых сапожках... В троечке... Ха! Припавлинился!

Так у нас в Жёлтом не ходят.