Обо всем этом узнал Агеев позднее. Его спутник («Сержант Кувардин», — отрекомендовался по дороге маленький пехотинец) оказался не очень разговорчивым, да и сам боцман не был в настроении вести беседу.

Они молча подошли к дверям старой школы. Сержант бросил несколько слов часовому у входа. Часовой вызвал дежурного командира, которому боцман предъявил документы.

Они прошли в безлюдный, уставленный двухъярусными койками зал.

Навстречу им шагнул стройный дневальный.

— Разместите старшину. Будет пока в нашей роте, — приказал Кувардин.

— Есть, товарищ сержант, — сказал дневальный. — На койке Коврова разместить?

— Можно, — сказал Кувардин. — Письмишка мне, между прочим, не принесли?

— Еще пишут, товарищ сержант, — сочувственно ответил дневальный.

Дневальный провел боцмана к окну, где в тусклом свете хмурого полярного дня, возле проклеенных крест-накрест бумажными полосами стекол возвышалась свободная верхняя койка, по-военному аккуратно застеленная чуть помятым бельем. В центре байкового, подоткнутого с боков одеяла сверкал начищенной бляхой свернутый краснофлотский ремень.

— Вот здесь располагайтесь, товарищ старшина…

— Похоже, занята койка? — спросил Агеев.

— Свободна, — сказал дневальный. — Сейчас сменим белье — и размещайтесь.

— А ремень чей?

— Ничей теперь. Хочешь, возьми хоть себе. — Дневальный говорил чуть потупившись, в его голосе была боль. — Золотой парень носил этот ремень, а родных у него никого.

— Так, — сказал боцман. — Недавно, значит, погиб?

— Вчера не вернулся с задания. Ленька Ковров… Золотой парень, мы его на берегу моря в камнях схоронили.

Агеев присел на табурет рядом с койкой.

«Располагайтесь». Нет у него ничего, только форма второго срока, обгорелый бушлат да трубка Пети Никонова в кармане. Все осталось на «Тумане», лежит теперь на дне моря. «Ладно, если брошу здесь якоря, получу в баталерке новый такелаж», — думал Агеев.