
— Нет, посмотреть обязательно надо. Наверное, какая-нибудь с косичками. Да ещё бантик, как у котёнка.
— Ну, знаешь! — Молодой резко повернул голову. — Я тебя ещё раз… я сколько раз просил. — Он запнулся, стал подбирать слова. Он даже чуть покраснел.
— Виноват, виноват, — сказал старшина, сильнее отворачиваясь в сторону. — Ценю твои высокие чувства. Небось ещё ни разу не целовал?
— А в ухо не хочешь? — Молодой остановился, гневно сверкнул глазами.
Старшина, пройдя шагов пять, стал закуривать. На лице его опять была прежняя улыбка, с ехидцей, и чем больше ехидства было в ней, тем старательнее он прятал свои глаза от брата.
— Ты говоришь: чувства! А почему ты прячешь фотокарточку своей… доярки? — почти выкрикнул младший последнее слово, выкрикнул вызывающе, резко. — Почему?
Старшина повернулся. Серые глаза его недобро сощурились, тяжёлые морщинки пробежали к вискам.
— Молокосос, — сказал он тихо. — Салага. Студент… Чистоплюй ты, — сказал он уже мягче. — Доярки!.. Смотри-ка, какая белая кость за моей спиной выросла… Хотел бы я…
На перекрёстке за кустами акации стояла девушка. Она только что подошла сюда и, не застав на месте никого, оглядывалась удивлённо и обиженно.
— Ясно, — сказал шёпотом старшина, и прежняя саркастическая улыбка вернулась на его лицо. — Десятиклассница. Малолетних смущаешь.
Брат схватил его сзади за шею и хотел пригнуть к земле, но тот вырвался.
— Тихо ты! — И, видя, что младший сделал шаг, чтобы выйти из-за куста, схватил его за руку. — Погоди. — С лица его начала исчезать улыбка. — Я с тобой не пойду. Не буду мешать, В другой раз… Давай. — Он протянул свою руку, взял руку брата, положил её в свои ладони. — Счастливо… Наверное, увидимся не скоро. Брат повернулся к нему. Повернулся резко.
— Что, в море? — Голос его чуть дрогнул. — Надолго?
Старшина не ответил, отвернулся и крепко пожал своими сухими мозолистыми ладонями длинные красивые пальцы брата. Он любил эти пальцы. Ещё с тех далёких годов любил, когда с братишкой приходилось играть в ладушки, в козу — в самые первые детские игры.
