— Левой, Левой. — Визжала она. — правой. — Тех, кто ошибется не примут в пионеры. Равнение направо. Шагом марш! Запевай!

После репетиции я подошел к Любе Пуховой.

— Привет, — она улыбнулась мне. — Выздоровел?

— Люба, — я сделал над собой усилие. — Ты знаешь, я в больнице Пашку видел.

— Ой, правда? Как он там? Скоро вернется?

— Не знаю. Похудел немного. Сказал, что будет рад, если ты его навестишь.

— Слушай, какая же я нехорошая, — Люба покраснела. Все собиралась, да так и не сходила. Стыдно.

— Короче, он тебя ждет, — пробормотал я и подумал, что такого идиота еще надо поискать на поверхности нашего шарика.

На улице начались осенние дожди. Мы убегали на стройку, прятались среди бетонных панелей будущих пятиэтажек. В один из сумрачных дней, когда дождь льет с утра до вечера, а сумерки за окном начинаются днем, бабушка уехала в Москву. Ключ лежал под ковриком, котлеты в холодильнике. Уроки делать не хотелось, и я включил телевизор.

В голубоватой глицериновой линзе пел народный хор. Бабы в стилизованных кокошниках залихватски подмигивали и приплясывали. Я достал из портфеля учебники, разложил их на кухонном столе и вздрогнул от дверного звонка.

На лестничной клетке стояла Люба Пухова. Она дрожала, волосы ее намокли.

— Привет, Ты знаешь. Паша.

— Что? — Испугался я.

— Пашка умер.

— Как? — Я ничего не понимал. — Как умер?

— Я не знаю. В больнице. Мне только что Клавдия Васильевна сказала.

— Почему?

— Я тоже не понимаю. Я же его навещала несколько дней назад. Он просил сходить к нашему дереву, помнишь, где мы играли. Покачаться за него.

— Надо же, он и меня об этом просил.

— Побежали…

— Сейчас? Такой ливень на улице.

— Побежали, пожалуйста. Я тебя очень прошу.