— Пойдем на станцию. Рынок посмотрим.

На рынке, как и тридцать лет назад сидели бабуси с вениками и вязаными шапочками. Разве что ларьков стало больше. За станцией начинался заросший подлесок, загаженный окурками, обрывками газет и всяким хламом..

— Я ничего не понимаю. Ничего. Ведь здесь была поляна. Березы, простор, солнце, а это что за биомасса?

— А ты чего ожидал?

— Ну как же так? Ведь такой свет был, как у Куинджи. И елочки мохнатые, у меня же с детства в башке застряло, что «в лесу родилась елочка» — это должно было быть отсюда.

— Бурьяном все поросло. Обычно так после пожара бывает.

— Стой! — Как будто интуиция вела меня, потом я понял, что это был старый березовый пень, около которого бомжи жгли костер. — Я помню. Здесь направо.

— Куда же направо. Там сплошная чаща, через кусты не пролезешь.

— Пролезешь. Сюда!

В заросшей рощице стояла наполовину высхошая сосна. Та самая, дерево моего детства. Слегка обгоревший ствол я узнал сразу же. Смолистые, вывернутые ветки. От обрубков, на которые мы в детстве набрасывали веревки и качались остались причудливые вмятины, похожие на глаза лесного чудища. Мощные корни уходили в стороны, презирая разросшийся кустарник.

Около дерева сидели на траве и курили две слегка нетрезвые тетки неопределенного возраста. Они недружелюбно уставились на незваных гостей.

— Эй, чего надо? Давайте, мужики, валите отсюда, — одна из женщин рассердилась.

Я с ужасом всматривался в помятое, грубое лицо. Казалось, что серые глаза были похожи на глаза девочки, в которую я был влюблен в детстве.

— Люба? — с испугом спросил я.

— Какая я тебе Люба, — рассердилась женщина. — Чего пристал?

— Извините, обознался.

— Ходят здесь…

Я подошел к дереву и прикоснулся пальцами к шершавой коре.

— Эй, ты чего, на голову больной? — С любопытством посмотрела на меня тетка с серыми глазами.