Кто из общевойсковых командиров не знает, каково без танков в бою оставаться!..
Такое время — учись да переучивайся. Он не стеснялся переучиваться, а все же… Смотришь на молодых лейтенантов и капитанов, бывает, и поморщишься — и что за молодежь пошла! — но вдруг позавидуешь, и поразит откровение: для них-то отсеки новейших машин — как стены того дома, в котором выросли, из которого им еще шагать да шагать, а тебе уж чуток неуютно в них, и не все принимаешь к сердцу, словно в доме молодых новоселов, если даже они и детьми тебе приходятся. Потому что родным твоим армейским домом остались щелеватые борта полуторки и «зиса», шероховатая, как чешуя древнего ящера, броня тридцатьчетверки — в военную пору на заводах некогда было ее окатывать да оглаживать. Где те машины? В музеях да на пьедесталах… Начинаешь думать об этом, и разливается, припекает в груди колючий жарок, оставленный той залетной непроходящей болью.
Задержался в строю подполковник Батурин, самый старый комбат в полку, в дивизии, наверняка в округе, а может, и более того… В академию в свое время не пробился, со строевой должности не захотел уйти. Да разве в обиде он на судьбу! Батей зовут в родном батальоне, а он-то знает: не всякого командира солдат батей величает. Правда, соседи-комбаты — все капитаны на подбор — другое имечко придумали, но то ведь комбаты! Тянутся перед ним, честь — как положено, а в глазах — чертики, и шепоток за спиной: «Дед пошел», «Дед что-то опять затевает», «Не знаешь, чего это дед зачастил к командиру?».