Ну, ладно! Отвлеклись от темы.

Окрошка насупился.

- Твое слово - закон. Что я не понимаю что ли? - смирился он. -

Ладно, пойду, поспрашаю.

- Иди.

- Еще что-нибудь надо?

- Пока только туфли.

- Тогда я пошел.

- Иди.

Когда Окрошка вышел, Альфред спросил:

- Алексей, я не понимаю, объясни: если у тебя есть паспорт, пусть просроченный, но ведь его и поменять можно, если тебя никто не преследует, если тебе есть, что одеть на себя, почему…?

- Почему я бомжую? Почему не возвращаюсь к нормальной жизни? Ты об этом хотел меня спросить?

- Да! - Альфред закивал головой. - Да! Почему?

- Долго рассказывать, Альфред. Да и не хочу я. Настроение не то.

Как это объяснишь? Это надо самому пережить. Вообще-то Альфред тоже многое пережил. Возможно, он и понял бы его, но… Не хотел

Сидоров выворачивать свою душу наизнанку. Не в его это было правилах, рассказывать людям, даже близким, о своих слабостях и ждать от них сочувствия и понимания. Зачем? Каждый человек делает то или иное, потому, что он - это он. Каждый поступает по-своему. Так, как считает нужным. А потому он и понять до конца чужую боль не может. А если поймет, то поймет не так. По-другому поймет, по-своему. Или сделает вид…

5.

Так думал Сидоров, выйдя из развалин и направляясь в город.

Не впервые Сидоров задумывался о своей жизни, деля ее на два неравных куска. Совершенно неравными были эти куски. И по длине, и по весу. Один кусок, или жизненный отрезок, длился с момента рождения до третьего ноября двухтысячного. Тридцать семь лет и девять месяцев. Второй отрезок был покороче - всего каких-то пять лет. Завтра будет ровно пять лет, как он бомжует. Но эти пять были тяжелее тридцати семи с хвостиком.