Я стоял и представлял, что вот сейчас подойду к сходням, шагну на ступеньку и пойду вверх, вверх, вверх – и ничего, что нет билета… Я даже не знал, замужем ли она. Понимал лишь – по вкусу ее плоти – что она старше меня, что ей, наверное, больше тридцати. И только Гарик, карикатурный Гарик, оставался дозволенным для обсуждения персонажем. Когда она молча курила возле открытого окна, я знал: она сейчас там, далеко-далеко. Океан, который ворочался беспокойной махиной за окном, который отделял ее от меня, был непреодолим. Я ждал, пока она вернется.

Однажды она нагрянула рано утром, прошла к шкафу и бросила мне оттуда одежду.

– Одевайся, – скомандовала.

Я улыбался от уха до уха и одевался без лишних вопросов. Разгулявшийся океан ворвался в комнату и понес меня. Застигнутые врасплох чайки, обрывки парусов, пахнущие йодом брызги.

Внизу нас дожидалось такси.

Мы ехали куда-то через весь город. Он проходил мимо великанскими тенями и грозно ревел на перекрестках.

Там, где мы вышли, стояла глубокая тишина. Мы провалились в тишину. Тишина поймала нас, как бабочек в сачок. Под подошвами перекатывались пупырышки мостовой. Где-то очень далеко верещала автомобильная сигнализация – так далеко, что, долетая до нас, превращалась в мягкие переливы клавесина. Композитор зациклился на трех нотах и никак не мог продолжить мелодию.

Мы пошли вниз по длинной разбитой лестнице. Горьковато запахло сеном. Впереди что-то проскочило стремительным стежком по сухим ветвям и стихло над нашими головами.

– Белки, – сказала Маша.

– Где мы? – спросил я.

– В раю.

Под брошенными на землю плащами стреляли сучья. Застежка ее серьги покалывала мне губы. Кленовые листья покалывали заблудившиеся ладони. Я вымазал пальцы в древесной смоле, и когда клал руку на ее бедро, пальцы липли, и все склеивалось, сливалось и смешивалось: Маша, белки, рай.