В эту весну он без конца появлялся на людях, даже со счета сбился, и понял вдруг, что, без конца показываясь на улице, теряет что-то очень важное, очень ценное для себя, и тяжесть этой потери давила на него, как неподъемная ноша. Несколько дней Зияд-киши не выходил из дому - на ногу жаловался. Потом дней пять все собирался: торчал перед зеркалом, причесывался, усы ножницами подправлял, то с одного бочка, то с другого, и вдруг - как швырнет их в угол!

- Глаза б не глядели на эту морду!

Он понял вдруг, в чем дело, понял, чего боится. Осколок, с войны застрявший у него в ноге, медленно двигался к сердцу, у него все чаще давило в груди, но старик не на сердце жаловался, жаловался на свое лицо.

- Помру, что делать будешь? - спросил он жену, поднимая ножницы. Покойников-то не очень боишься?

- Забрал в голову! - не отвечая на вопрос, зачастила Аруз. - Толковать больше не о чем? А ну, подымайся! Детей проведай! Спятишь - весь день в постели валяться!

- Может, я, и правда, умом ослаб? А, жена! Возможное дело, годы-то мои какие!..

То, что муж ее и впрямь сдал, Аруз заметила как-то вдруг, утром, когда Зияд-киши с афтабой в руках вышел из уборной. Он словно в одну ночь ссохся, сгорбился, ноги что палочки... В этот день Аруз впервые сказала соседкам, что Зияд-киши заболел.

Но когда ее стали спрашивать, какая у него немочь, Аруз ничего не могла объяснить, потому что сама не верила, что такой несокрушимый мужчина пропадет из-за засохшего дерева.

- Ты хоть бы на волю вышел, на двор бы взглянул... Из-за какого-то поганого дерева помирать надумал!