Я вздрогнул, потому что с первого же звука узнал мелодию. Когда мне хорошо или, наоборот, больно, я всегда вспоминаю эту джазовую мелодию. Она чужда мне, но в ней звучит какая-то тайная мысль, и не понять, печальна она или радостна. Я часто вспоминал ее, когда ехал куда-нибудь, когда что-нибудь меня радовало или, наоборот, угнетало. Напомнила она мне и ту московскую ночь, когда мы все ездили, ездили и ходили, одинокие и несчастные, и во всю ночь ни слова упрека не услыхал я от нее, и мне было стыдно.

Она уезжала в Архангельск после пяти каких-то пустых дней, проведенных в Москве. Все было точно так же, как всегда бывает на московских вокзалах: катили свои тележки носильщики, зудели автокары, кругом торопились, прощались, оставались считанные минуты... Она уезжала, хотя могла бы и не ехать еще, у нее было время - несколько свободных дней. А мне было досадно, горько, я злился и на себя и на нее. Я думал, как пусто мне станет без нее и опять придется пить, чтобы как-то справиться с тоской.

- Не уезжай! - сказал я.

Она только усмехнулась и дрожащими глазами снизу посмотрела на меня. Глаза у нее были темные, с зелеными искорками, нельзя было понять - зеленые они у нее или черные. Но когда она на меня там смотрела, они были черные, это я хорошо помню.

- Как глупо! - говорил я. - То я уехал с Севера, ничего не поняв, а теперь ты, и опять ничего... Как глупо! Не уезжай!

- Чего теперь говорить, - пробормотала она со злостью.

- Не нужно было останавливаться у каких-то родных, которые всегда дома!

- А у кого? У тебя, что ли? Все равно, - сказала она упрямо. - Чего теперь говорить...

- Поедем сейчас в гостиницу, ты поживешь там эти дни.

- Поезд сейчас пойдет, - сказала она, отворачиваясь.

- Да нет, погоди, подумай! После стольких писем мы будем вместе, одни, подумай!