Сейчас он меня увидит, — и потом подумал: — Он видел меня. Ну, теперь все, — а потом подумал: — Никого он не видел», — потому что лицо это даже не смотрело на них, а просто повернулось к ним, надменное, спокойное, без вызова и без страха, замкнутое, отчужденное, почти задумчивое, неподатливое, невозмутимое; глаза его немножко мигали на солнце даже и после того, как кто-то в толпе шумно втянул воздух и чей-то голос сказал:

— А ну-ка сшибите ее опять, Хоуп. Да на этот раз вместе с головой.

— Вы, ребята, расходитесь отсюда, — сказал шериф. — Ступайте себе в парикмахерскую. — И, повернувшись, сказал Лукасу: — Ну ладно, идем. — И все; еще секунду лицо, глядящее не на них — просто в их сторону, и шериф уже зашагал к тюремным воротам, и тут Лукас наконец повернулся и пошел за ним, и вот, если сейчас поспешить немножко, он еще успеет оседлать Хайбоя и уехать прочь, до того как мама, спохватившись, пошлет Алека Сэндера разыскивать его, чтобы он шел обедать. И тут он увидел, что Лукас остановился и обернулся — и вот как он, оказывается, ошибся, потому что Лукас, прежде даже чем обернуться, знал, где он там в толпе, — и, глядя прямо на него, даже еще не совсем повернувшись, сказал ему:

— Вы там, молодой человек, скажите вашему дяде, что мне надобно его повидать. — И, снова повернувшись, пошел за шерифом, все еще немножко одеревенелый, в испачканном черном костюме, в небрежно сдвинутой и сейчас на солнце заметно выцветшей шляпе, и голос из толпы ему вслед:

— На черта ему адвокат. Ему даже гробовщика не понадобится, после того как Гаури разделаются с ним нынче ночью!

А он прошел мимо шерифа, который, остановившись, обернулся к толпе и говорил своим мягким, холодным, учтивым, бесстрастным голосом: