Девушка взглянула на подполковника, в суровом лице его с проступившими морщинами по углам рта, в пристальных прозрачных глазах она разглядела, быть может, что-то, встревожившее её.
— Я ведь ни о чём вас не расспрашиваю,— поспешно заговорила она, — я понимаю, что никто не должен ничего знать о нём, так нужно для дела и для его же безопасности, я только прошу сказать мне, здоров ли он, жив ли.
«Почему я должен утешать ее? — спрашивал себя мысленно подполковник, испытывая какое-то тягостное чувство, похожее на ревность. Разве жизнь «Брата» менее дорога ему, чем ей?»
Он ответил резко:
— Я бы сам хотел знать об этом.
— Что вы хотите сказать?
Глаза её испуганно зашарили по лицу подполковника. «Сейчас заплачет»,— подумал с опаской Ярунин, и, сам того не желая, он сказал вдруг с простодушной откровенностью:
— За последние недели я ничего о нём не знаю.
Она отвернулась от подполковника, зачем-то встала, отошла в сторонку. Стояла неподвижно, плечи её ссутулились, на боку отвис на ремне большой пистолет «ТТ».
— Вы сядьте, — сказал подполковник, — ведь ничего еще не известно. Сядьте, Вы слышите меня?
Девушка села на скамью, глаза её были сухими. Такой не легко заплакать. Неожиданно она заговорила, громко, искренне:
— Когда мы провожали его с капитаном Довганюком, он сказал нам, что его отзывают в штаб фронта, что оттуда он уедет в секретную командировку и не сможет никому писать писем. Он взял с меня слово, что сколько бы он ни отсутствовал, я не стану расспрашивать никого о нём. Потому что слухи ведь могут быть разными... Я дала ему слово, что всегда буду верить, что он жив... Очень трудно так долго не знать ничего... — сказала она вставая. — Извините.