— Георгий Анатольевич, ваш водитель спрашивает, можно ему отлучиться на полчаса пообедать?

— Конечно, Ксения. Спасибо. Пусть заедет за мной в три.

Девушка вышла. Гость, кивнув головой в сторону закрывшейся двери, спросил:

— Е. ешь ее?

Берзоев скривил лицо укоризненно и ничего не ответил.

— Ну, по. бываешь ведь, признайся, старый развратник. Или уже не стоит? Сколько там тебе лет?

— Ты, я вижу, совсем разошелся…

Гость достал из кармана пиджака пачку сигарет, щелкнул по днищу и поймал выскочивший фильтр губами. Пошарил в карманах брюк, достал дешевую одноразовую зажигалку и закурил.

— Ладно, забудь. Это нервное.

— Проехали.

— Что скажешь насчет речи?

— Гоша, по-моему, ты злоупотребляешь националистской риторикой.

— Ты, Ваня, меня не обижай. Риторика — это у педросов и прочих холуев, они тебе какую хочешь риторику изобразят: хоть националистскую, хоть коммунистическую. Им до п. зды, лишь бы остаться у кормила, которое одновременно кормушка. А я русский националист. И никогда этого не скрывал.

Берзоев покачал головой и стал перебирать лежавшие на столе перед ним листы с текстом.

— Ты хочешь, чтобы тебе бил морду именно русский полицейский? Для тебя это — главное? Так ОМОНовцы, которые на митингах дубинками мозги массажируют, в большинстве своем русские. Чем тебе не русский мир и порядок?

— Если я предам Россию, то пусть меня русские парни отп. здят до смерти. А сейчас они сами служат предателям и врагам нации.

Георгий докурил сигарету до половины и затолкал ее в пепельницу, уже полную окурков.

— И потом, Ваня, ты же сам националист. Просто не русский. Ты должен меня понимать.

— Нет, Гоша. Мой национализм мне отбили еще в детстве вместе с почками. Когда в одном городе меня мордовали за то, что мать звала меня Ваней, а в другом — за то, что отец называл Анваром. В конце концов я пошел в секцию бокса. Теперь вот могу мочиться на два фронта и защищать оба своих имени.