Берзоев задумался. Действительно, от престола Бога, от вечной жизни вся политика и мирская деятельность вообще выглядели как мышиная возня. Но он чувствовал, что Алик не совсем прав. Не может быть, чтобы для духовной жизни это было все равно — жить ли в деспотии, под властью воров, либо в свободном обществе.

— Алик, эту жизнь и эту землю дал нам Всевышний. Люди умирают. Но пока мы живы, нам не должно быть безразлично, как устроено общество. Добро и справедливость — Его пути, ведущие к свету. Зло, насилие, ложь уводят нас в противоположном направлении.

Невинный поддержал Берзоева:

— Ты что, не видишь, что происходит? Если эти выродки укоренятся во власти, и “духовной” жизни никакой не будет, кроме разрешенной и контролируемой ими самими. Будет одна религия, гэбульное “православие”. А шейха Алика отправят на лесоповал и будут кормить тухлой свининой.

Алик только пожал плечами.

— Всевышний даст вам все, что захотите. Если это действительно нужно. А настоящую духовную жизнь нельзя разрешить или запретить. Даже на лесоповале. Это — между мной и Богом.

Алик остался при своем мнении. Это был оппонент, против которого у Берзоева не было стопроцентных доводов. Но и Берзоева нельзя было убедить в том, что гражданская активность бессмысленна и бесполезна.

Георгий недавно спросил его: если ты, Ваня, сам не веришь, что революция возможна, зачем ты во все это вписался?

— Зачем?

Тогда Анвар ничего не ответил.

Сейчас он подумал: возможно, просто затем, чтобы не было стыдно. В конце жизни, перед взрослой дочерью, или после смерти — перед престолом Бога. Если после смерти душа не исчезает, если Бог есть.