— Евстафий, о чем ты думаешь? Не сердишься ли ты?

Евстафий, окинув быстрым взором вопрошавшего, отвечал со вздохом и горькой улыбкой:

— А, пан граф, можно ли так шутить? Могу ли я сердиться?

— Ты снова предаешься своей дурной привычке?

— Быть может, пан граф.

Слово это "пан граф" выговорено было с таким ударением, что уже очевидно становилось колкостью и даже насмешкой.

— Ах, милый Евстафий, оставь в покое мой титул! — сказал граф хладнокровно. — Знаю очень хорошо, что значит это в твоих устах.

— Оно означает только выражение почтения, которое я к вам питаю.

— Ну нет, милый Евстафий, меня ведь не легко вывести из терпения, дай мне руку и заключим мировую.

Проговорив эти слова, граф протянул свою руку Евстафию, но тот, подавая свою, медленно и низко кланяясь, произнес:

— Может ли пан дотрагиваться до руки такого простого человека, как я?

— Опять колкость и шутки! Неужели ты все еще не можешь простить мне нескольких слов, сказанных безрассудно, опрометчиво, но которые, к сожалению, так глубоко уязвили тебя. Клянусь тебе, это в последний раз, и прошу вторично прощения. Постараюсь быть постоянно осторожным и не говорить тебе всего, что у меня на душе, чтобы опять какое-нибудь свободное, приятельское доверие не оскорбило тебя чем-нибудь. Зная меня хорошо, ты знаешь также, что я нисколько не разделяю мнения, по которому одному классу людей отдается все, а другому — ничего. Извини же!.. Ведь только одно слово.

— А это одно слово очень оскорбительно! — вздохнув, отвечал Евстафий.