Калиночки дома, проживали вечер и ночь, как проживают их почти все мужья и жены, а утром разбегались по своим углам жизни до следующей, такой же короткой и приятной встречи. И обоих этот предосудительный с общепринятой точки зрения образ жизни устраивал, давая возможность каждому жить своей собственной частной жизнью и одновременно иметь кого-то время от времени рядом – кого-то, с кем можно поговорить обо всем и получить все, что требуется в постели, но о ком не нужно постоянно заботиться и волноваться и кого нет нужды изо дня в день кормить, поить, одевать и обувать. То есть таким образом и Калиночка и Инна давали себе возможность (и присваивали право) жить как бы в двух жизненных измерени-ях – одном обычном, принятом абсолютным большинством общества и, можно сказать, человечества в целом, а в другом собственном, где они позволяли себе не обращать на общество и человечество никакого внимания. Хотя Калиночка в обоих этих измерениях мало на кого обращал внимание, о чем я уже говорил раньше. Он и на Инну-то его не очень обращал. Слушал все, что она на него вываливала после недельного отсутствия, кивал головой, поддакивал или, если нужно было по смыслу, спрашивал что-то, что-то уточнял и немедленно выкидывал из головы все, о чем они говорили минуту назад. Единственное, что можно, пусть с некоторой натяжкой, считать проявлением внимания к Инне, было внимание Калиночки к ее сыну и ее коту. Выражалось оно одинаково и незатейливо. В дни, когда Инна обещала прийти,

Калиночка заходил на уличный базарчик – тот, что тянулся от проспекта имени Правды по улице Калиновой (названной не в честь

Юрия Петровича Калиночки, а в честь дерева калины), и покупал ребенку шоколадку, жвачку или какой-нибудь киндер-сюрприз, а коту покупал куриный окорочок. И утром Инна все это уносила.

Потому что порадовать сына и кота она всегда стремилась, а средств на это у нее никогда не было. И она всегда говорила

Калиночке: “Ну, Юр, разбалуешь ты моих типов вконец”. А