— Это был очень молодой человек, — сказала она.

— А, очень молодой человек! Может быть пан Фаддей?

— Помилуй!

— Этому не больше, как тридцать с хвостиком.

— Те паны известны нам, а это совершенно незнакомый.

— Кто ж бы это был, совершенно незнакомый? Каков он собой?

— Прекрасный брюнет высокого роста; на нем венгерка, ружье и рог, под ним серая лошадь.

— Серая лошадь! Даже серого верхового не знаю в соседстве, только у ксендза пробоща ходит в дышле белая кобыла, да и та вся в сединах от старости.

Юлия рассмеялась.

— Но Войцех, говорю тебе, то была отличная лошадь, даже уносила молодого человека.

— Нечего сказать, отличная, когда уносит! Но право трудно угадать, кто бы это мог быть!

И как бы для подкрепления своих мыслей, Войцех понюхал табаку, подаваясь к двери.

— Однако же, — сказал он тихо, — мы знаем все соседство.

— Конечно, это и меня удивляет, — прервала Юлия, — однако, подумай, может быть мы и не всех знаем!

Войцех улыбнулся.

— Я же сказал, что знаем все порядочное, а мелкой шляхты и считать не стоит.

— Любезный Войцех, и они ведь, подобно нам, люди честные, трудолюбивые, зачем же ты ни во что их ставишь?

— Видите ли, панна Юлия, — поправился старик, — ни один из этих шляхтичей не может иметь отличной верховой лошади.

— Не прибыл ли в соседство кто-нибудь из молодых людей, закончив воспитание или из далекого путешествия?

Старик почесал прилизанную чуприну, которую напрасно красил, скрывая седины; они пробивались, белея не столько от старости, как от помады.

— Кажется мне, что нет, — отвечал он.

— Тем страннее! — сказала Юлия.

— Довольно уже, — прервала с кротостью старушка, — слава Богу, что с вами ничего не случилось. К чему напрасное любопытство?

— Кем же был бы человек без любопытства, милая бабушка? — спросила жеманясь Юлия. — Притом я женщина, а нас столько уже обвиняли в любопытстве, что мы можем себе его позволить, потому что все равно назовут нас любопытными, будем ли, не будем такими на самом деле.