– Ладно, – бросил он, подумав. – Двадцать пенсов в неделю и мой ужин.

– Так вы берёте меня? – неуверенно спросил я.

Вместо ответа он усадил меня на колоду, достал ножницы и, не успел я опомниться, отхватил мои выбеленные солнцем, отросшие почти до плеч волосы.

Я ревел уже через два дня! Я плакал, стонал, скрипел зубами, я не хотел жить. Стофунтовые бочки – детские игрушки по сравнению с нетяжёлым кузнечным молотом! Дамир, мой хозяин (то ли скиф, то ли галл), спрятав глаза под лохматыми бровями, знай себе помахивал указателем – тенькой, особенно крохотным в его массивной лапе. «Тень!» – звякал молоточек о набухшую красную тушку, шипящую на наковальне. «Бум!» – ударял я вполсилы. «Тень-тень!» – издевался карлик, и – «Бом!» – должен был со всей силы грохнуть мой молот. «Тень-тень-тень!» – захлёбывался злодей. «Бамм!» – должен был я обрушить за пределом возможного. И вот, когда свежий, белый из горна брус вымётывался на наковальню, здесь были ужас и смерть. Кузнец, пока не остыло железо, гнал немилосердно, и тройное дребезжание, означавшее выдёргивание сил из моего тела без всякой пощады, это «тень-тень-тень» было для меня бесконечным. Кровавый пузырь качался у меня перед глазами. Я был слеп от пота и боли и лупил не глядя, на ощупь, на звук. Но вот… Вот! О, счастье! О, Боже! О, милость! – «Тень-тень…» Это означало: всё. Бруску придана нужная форма, и теперь кузнец будет мять его редко, вдумчиво, тщательно вглядываясь, поднося к самой окалине

Вечером я плёлся в свою комнатку, отодвигал в сторону обильный ужин (я съем его потом, ночью), валился на тюфяк, и лежал, и не шевелился, и плакал.

Признаюсь, я плакал бы и днём, за наковальней, благо – слёзы и пот неразличимы. Но днём в кузне неизменно сновала девочка – дочь кузнеца, его единственный ребёнок. Ей было пятнадцать лет, она на меня смотрела , и здесь уже никакие силы не заставили бы меня выдавить хоть одну слезу. Я мучился молча.