- Бедные две девочки, как тут приютились у нас на подъезде! - сказал я, представляясь в виде Язона мутным очам добродетельнейшей в мире чухонки Эрнестины Крестьяновны, исправлявшей в моей одинокой квартире должность кухарки и камердинера и называвшей, в силу многочисленности лежавших на ней обязанностей, свое единственное лицо собирательным именем: прислуги.

- О мейн гот! дас ист шреклих!(О боже мой! Это ужасно! (нем.)) заговорила моя "прислуга".

- Да, - говорю, - позвать бы их к нам, Эрнестина Крестьяновна, чтоб не простудились они там стоючи мокрые на сквозном ветру.

- О ja, ja! Gott bewahr! (О да, да! Боже сохрани! (нем.)) - залепетала "прислуга" и побежала на лестницу.

- Ну сто? - начала она, появляясь через минуту назад с растопыренными руками и с неописанным смущением на лице: - один как совсем коцит, а другой совсем не коцит; ну, и сто я зделяйть?

Я вышел на подъезд сам. Девочки по-прежнему жались у стенки; черненькая несколько выдавалась вперед, а другая совсем западала за ее плечико.

- Войдите, сделайте милость, к нам, пока перейдет дождик, - сказал я, обращаясь к обоим детям безразлично:

Черненькая взглянула на меня быстро, но ничего не ответила, а по глазам ее видно было, что ей тут очень неловко и что она решительно не прочь бы зайти и пообогреться в комнате.

- Пожалуйста, зайдите! - повторил я и в эту минуту заметил из-под локтя передней девочки крошечную ручонку, которая беспрестанно теребила и трясла этот локоток соседки изо всей своей силы.

- Мы вам ничего худого не сделаем; нам только жаль, что вы здесь стоите, - обратился я к черненькой и снова заметил, что ручонка ее соседки под ее локотком задергала с удвоенным усердием.