Покумысничали, починили машины и поехали дальше. Дорога пошла серпантином вверх; вскоре миновали ещё два поста (уазик откупился арбузом, бензовозы — бензином). Вскоре передний ЗИЛ окончательно сломался.

Когда мы медленно, гудя, проезжали мимо, на ветру рядом со сломанным ЗИЛом стоял старый Клаус и махал руками.

— Ну что, не бросать же человека! — воскликнул Кабул и затормозил. Немец заглянул в кабину.

— Ах, there is no space! — Нет места!

— Блин, давай лезь скорей, there is a lot of space, — места хватит на всех, — отвечал я немцу. Но у него оказалось два рюкзака и сумка. — Это барахло наверх!

Над кабиной у нас был железный ящик, где я уже хранил свой рюкзак, туда можно было напихать и немецкое барахло.

— К сожалению, мои вещи не водонепроницаемые, — сказал по-английски немец и начал запихивать все свои рюкзаки и своё тело в тесную кабину. Вдогонку уже бежал водитель сломанного ЗИЛА:

— Заплатишь ему 700 киргизских! — строго заповедал он немцу и вернулся в свою сломанную машину.

Итак, мы поехали вчетвером. Мне было немножко неудобно, но не физически, а морально, ибо мы тут набились с немцем и рюкзаками в кабину, стало очень тесно. Я стал переводчиком, так мы и ехали, переводя друг друга. Дорога очень плохая. Мотор всё закипал, мы останавливались и поворачивались носом к ветру, чтобы остыть, а сами ходили вокруг кабины и остывали на ветру. Было ветрено и очень холодно — около нуля градусов, облака, дождь (чуть не переходящий в снег), сырость. Ладно ещё я — я прыгал, отжимался, приседал, а немец дрожал, завернувшись в куртку, как под Сталинградом в 1942-м. Я вспомнил поговорку: «Что русскому хорошо, то немцу смерть».

— Дорога очень плохая, — жаловался немец. — Говорят, на перевале есть хотель и можно заночевать за $1.