– Что ты, Рябкин, все скучаешь? – спросил его однажды один мичман.

Леонтий только вскинул глазами и продолжал строгать блочек…

– Что, скучно по Кронштадту, что ли?..

– А вам от этого легче станет, коли я скажу, ваше благородие?

– Я так… узнать хотел…

– Нечего и узнавать, ваше благородие, – угрюмо отвечал Леонтий, и мичман отошел прочь.

Леонтий был прямой человек и фальши в других терпеть не мог… Сам обид не переносил и других никогда не обижал. Напротив, молодых матросов из рекрут защищал всегда от нападок и глумлений старых.

Живо запечатлелась у меня следующая сцена.

Вошли мы в Немецкое море

– Что, ватрушка олонецкая?.. Чай, теперь и маменьку с тетенькой вспомнил, – глумился над ним Куличков, матрос из кантонистов.

– Страшно… Волна вздымается-те как… И нутро мутит, – оправдывался новичок…

– Эх, баба ты!.. Вот я боцману скажу… он тебя на марс пошлет. Там те растрясет.

– Не трожьте, дядя!..

– Ну, дай чарку за тебя.

– Пейте, что теперь водка…

– Я те дам водки, шкура ты барабанная, учебная крыса… Что молодого обижаешь?.. Смотри, Куличков!..

И сказавший это Леонтий так взглянул на Куличкова, что тот только пробормотал:

– Я ведь шутю…

– Так впредь не шути!.. А ты чего спужался, матросик, аль страшно?.. Привыкнешь, паря, обтерпишься, – ласково вдруг заговорил Рябкин.

– Противно мне… море-то… дядя…

– Зови меня, матросик, Левонтьем. Какой я тебе дядя? А что противно, так оно всякому спервоначалу-то противно…

– Тяжело терпеть, Левонтий, – грустно сказал Василий.

– А что?

– Тоже жалко своих… мать-то… как, и опять Апроська… первой год женился.

Василий безнадежно махнул рукой, а Леонтий ласково глядел своими выразительными глазами на молодого рекрута и немного погодя сказал: