Почесался Гаврилка… Нельзя было сорвать ему сердце на предмете одушевленном (а уж как хотелось!), и он сперва выругал на чем свет стоит бедную веревку и только тогда ее раздернул.

– А ты что драться лазил? – замечает Андрей Федосеич.

– Согрешил, ваше благородие, просто сами на грех наводят.

– Согрешил… Ах ты, подлая шкура, – сурово замечает стоящий сбоку Леонтий.

– Ты, смотри, не драться… А то просушу… Слышишь?

– Да помилуйте, ваше благородие. Я-то что же один терпеть буду? – жалобно говорил Матвеев, – меня ж обфилатили… а я уж и не смей… Они за все подводят.

– Нну… Терпи!

– Не стерпишь, – под нос себе ворчит унтер-офицер и уходит.

Но, увидев, что Андрей Федосеич ушел, он не мог удержаться (так велика привычка), чтобы не показать отошедшему Гаврилке хоть издали кулака; потом подошел к нему и сказал:

– А уж ты, швандырь окаянный!.. Смотри!.. Скажи, варвар ты этакой, за тебя я нешто ответы принимать должон? Погоди, голубчик… усахарю…

– Чего усахаришь-то?

– Ужо припомню, – шипит змеей унтер-офицер, – припомню, голубчик, припомню, лентяйка вологодская… припомню.

– Ну, чаво вы пристали-то… Матвеич?

– Не разговаривать! – крикнул офицер и обернулся.

Матвеев юркнул за мачту.

– Что, брат, – с участием тихо шепчут Гавриле другие матросы, – отошло?

– Отошло, братцы, – говорит Гаврила, махнув рукой, и идет снасть тянуть.

– Андрей Федосеич!.. Андрей Федосеич!.. Посмотрите, ради бога, – кричит шканечный офицер, – контра-брас у вас не тянут!..

Голос и лицо этого офицера выражают такую искреннюю грусть и такое отчаяние, что не моряк подумал бы, что он о пособии просит, говоря, что, мол, малые дети с голоду умирают. Но моряк в душе, конечно, поймет все это отчаяние и грусть…

Рифы взялись благополучно… «Подвахтенные вниз!» – скомандовал старший офицер.

Матросы «невахтенные» тоже сошли на палубу.