- Что же тут смешного?

- Всё смешно, кроме кой-чего гадкого. Впрочем, ты, надеюсь, в политические откровенности с ним не пускался.

- А что?

- Да у него есть одна престранная манера: он всё наклоняет разговор по известному склону, а потом вдруг вспоминает, что он "дворянин", и начинает протестовать и угрожать. Его уже за это, случалось, били, а ещё чаще шампанским отпаивали, пока пропьет память.

- Нет, - говорю, - я в политику не пускался, да хоть бы и пустился, ничего бы из того не вышло, потому что вся моя политика заключается в отвращении от политики.

- А это, - говорит, - ничего не значит.

- Однако же?

- Он соврёт, наклевещет, что ты как-нибудь молчаливо пренебрегаешь...

- Ну, тогда, значит, от него всё равно спасенья нет.

- Да и нет, если только не иметь отваги выгнать его от себя вон.

Мне это показалось уже слишком.

- Удивляюсь, - говорю, - как же это все другие на его счёт так ошибаются.

- А кто, например?

- Да ведь вот, - говорю, - он от вас же приезжал во время славянской войны, и у нас про него в газетах писали, и солидные люди его принимали.

Брат рассмеялся и говорит, что этого господина никто не посылал и в пользу славян действовать не уполномочивал, а что он сам усматривал в этом хорошее средство к поправлению своих плохих денежных обстоятельств и ещё более дрянной репутации.

- А что его у вас в столице возили и принимали, так этому виновато ваше модничанье; у вас ведь всё так: как затеете возню в каком-нибудь особливом роде, то и возитесь с кем попало, без всякого разбора.

- Ну, вот видишь ли, - говорю, - мы же и виноваты. На вас взаправду не угодишь: то вам Петербург казался холоден и чопорен, а теперь вы готовы уверять, что он какой-то простофиля, которого каждый ваш нахал за усы проводить может.

- И вообрази себе, что ведь действительно может.

- Пожалуйста!

- Истинно тебя уверяю.