Мать сидит угрюмая, мрачно косится на грязную, заросшую жиром плиту (да чтоб ему провалиться, если он станет чистить плиту, чтобы угодить ей!) и промокает кровавое пятно на груди кухонным полотенцем.
Отец смотрит куда-то поверх плеча Илая — в окно у него за спиной. Отцовская рубаха тоже вся в крови, но отцу все равно. Илай считал: мать нарочно промокает кровь, потому что сидит напротив Натана и хочет напомнить ему, что он натворил. А Натану хоть бы что — сидит себе и ухмыляется да теребит веревку на шее.
— Не знаю, чему ты так радуешься, Нат! — обратился к брату Илай. — Тут у нас еще кое-кого прикончили, так что ты теперь не единственный убийца на ферме. Не такой уж ты и особенный!
Натан снова потрогал свою веревку и ухмыльнулся. Нату никогда и слова не скажи — он всегда прав.
Мать отвернулась от плиты и смерила Илая мрачным взглядом. Она всегда винила его во всех несчастьях, которые случались на ферме. А ведь дело-то было вовсе не в нем! Дело было в Натане. Ну а отец по-прежнему все глазел в окно. Илай понял, что отцу уже все известно, потому что лицо у него перекосилось — как раньше, как всегда. Илай поспешил оправдаться:
— Ну да, легавые собираются обыскать дом, но я ни при чем! Я говорил им, что там никого не было с тех пор, как Натан… сделал то, что сделал. Но они потребовали ключи. И нечего меня винить!
Но они все равно всегда обвиняли во всем именно его.
— Убирайтесь! — приказал им Илай, устав от их молчаливого неодобрения. Они во всем винят его, но и он не обязан вечно терпеть их общество.
Они послушно исчезли, растаяли за старыми обоями с рисунком — бутылками кьянти. Илай покачал головой. Какой идиот придумал такой рисунок? Даже в кухне выглядит по-дурацки. Когда-нибудь он до них доберется — сорвет их и окрасит стены краской.
— Хотя нет, лучше не стоит, — сказал он старой трехцветной кошке, которая как раз вошла в кухню. Кошка терпеть не могла его родичей и всегда опрометью выбегала за дверь, как только они появлялись. — Лучше ничего не менять. Им не понравится, будет только новый повод дуться на меня.