- В нормальном состоянии, конечно, нет, - согласился я.

- Любой жокей знает, что рано или поздно ему придется уйти. А Арт стал стареть... Может быть, он сошел с ума?

- Возможно...

И я ушел. А он остался там, пытаясь убедить себя в том, что ничуть не виноват в гибели Арта.

Грэнт Олдфилд, к моему удовольствию, уже оделся и отправился домой, Большинство жокеев тоже уехало, и гардеробщики были заняты тем, что разбирали свалку, оставленную жокеями, - складывали грязные белые брюки в мешки, а шлемы, сапоги, хлысты и остальное снаряжение запихивали в большие плетеные корзины.

Наблюдая за тем, как быстро и ловко они смахивали в корзины вещи, готовясь унести грязное домой, там вычистить и принести назавтра выстиранное и выглаженное, я подумал, что, вероятно, они заслужили то высокое жалование, которое мы им платим за услуги. Я часто видел, как Арт расплачивался со своим гардеробщиком. В разгар сезона он платил больше двадцати фунтов в неделю.

Мой гардеробщик Майк схватил со скамьи шлем и улыбнулся, проходя мимо. Тик-Ток, насвистывая сквозь зубы модный мотивчик, сидел на скамейке и напяливал пару пронзительно-желтых носков и высокие узконосые туфли, доходящие до щиколоток. Почувствовав на себе мой взгляд, поднял глаза и подмигнул:

- Ты видишь перед собой картинку из модного журнала.

- Ничего, мой отец был одним из "Дюжины мужчин, одетых лучше всех", - как можно ласковее сказал я.

- А мой дедушка носил плащи с подкладкой из шерсти викуньи!

Во время этой детской пикировки мы добродушно поглядывали друг на друга.

Пять минут, проведенных в обществе Тик-Тока, ободряют, как ромовый пунш в стужу, - его беспечная жизнерадостность легко передается другим.

Пусть Арт умер от стыда и позора, пусть в душе Грэнта Олдфилда воцарился мрак, но пока юный Ингерсол живет так весело и беззаботно, в мире скачек не может быть непоправимого непорядка.