Но он подумал. «Я дал слово отцу, слово надо сдержать». И он толкнул приотворенную дверь дома номер восемнадцать, поднялся по темной лестнице на четвертый этаж, увидел дверь, за ней вторую, нашел шнурок звонка и дернул.

От звука колокольчика, раздавшегося рядом в комнате, он весь содрогнулся. Дверь отворилась, и он очутился лицом к лицу с нарядно одетой темноволосой и румяной молодой дамой, глядевшей на него с изумлением.

Он не знал, что сказать, а она, ничего не подозревая и поджидая другого, не приглашала его войти. Так они смотрели друг на друга с полминуты. Наконец она спросила:

— Что вам угодно, сударь?

Он прошептал:

— Я сын Ото.

Она вздрогнула, побледнела и пробормотала, как будто знала его давно:

— Господин Сезар?

— Да.

— Что же вам угодно?

— Мне надо поговорить с вами от имени отца.

Она вскрикнула:

— Ах, боже мой! — и отступила, чтобы пропустить его.

Он затворил дверь и прошел следом.

Тут он заметил мальчугана лет четырех или пяти; малыш играл с кошкой на полу у кухонной печи; от стоявших на огне блюд подымался пар.

— Садитесь, — сказала она.

Он сел. Она спросила:

— В чем же дело?

Он не решался заговорить, уставившись на стол посреди комнаты, накрытый на три прибора, причем один был детский. Он рассматривал стул, стоявший спинкой к огню, тарелку, салфетку, стаканы, начатую бутылку красного вина и неоткупоренную бутылку белого. Это было место его отца, спиной к огню! Его поджидали. Рядом с прибором лежал приготовленный для него хлеб. Сезар понял это потому, что корка была срезана из-за плохих зубов Ото. Затем, подняв глаза, он увидел на стене его портрет, большую фотографию, снятую в Париже в год Выставки, такую же, какая висела у них дома в спальне над кроватью.