— Надо надеяться, всем вам еще придется служить в армии, — добавил Рекс, обращаясь ко всему классу, — надо надеяться, рейх вскоре снова станет достаточно сильным. — И почти без перехода вернулся от воспоминаний о своей службе в армии к Конраду Грайфу. — Но даже если бы ты правильно обратился ко мне, назвав титул, — сказал он, — я не позволил бы тебе обратиться к классному наставнику так же, как я. — Его самого, видимо, утомили все эти «если» и «бы». Во всяком случае, голос его прозвучал чуть равнодушнее прежнего, когда он добавил: — Особенно неподобающе то, что ты назвал господина профессора по фамилии. «Кандльбиндер», — процитировал он. — Цэ-цэ-цэ! За одно это ты заслуживаешь ареста на час.

Чересчур уж долго и упорно распространяется он о погрешности Конрада против формы, подумал Франц; казалось, Рекс твердо решил не замечать, до какого состояния довел ученика, даже затылок Конрада густо покраснел. А прищелкивание языком опять прозвучало так, словно после этого и говорить не о чем, дело Грайфа признано безнадежным, оно закрыто, собственно, незачем дальше болтать, думал Франц, но Рекс продолжал, он не мог отказаться от того, чтобы не сказать еще:

— Quod licet Jovi, not licet bovi

— Я не скотина, — выкрикнул он. — А вы не Юпитер. Для меня — нет! Я барон фон Грайф, а вы для меня вообще всего лишь какой-то господин Гиммлер!

Это превосходило все, чего мог ожидать класс. В комнате, и без того бледно-серой, повисла бледная пелена неподвижности и мертвой тишины, даже свет раннего лета, излучаемый растущим на школьном дворе каштаном, вдруг преломился на оконном стекле, далее не проникнув. Лишь предстоявший взрыв Рекса мог бы вывести учеников из охватившего их оцепенения; затаив дыхание, они ждали, в какой форме выразится потеря им самообладания.

Их постигло разочарование.