Или, скорее, учуял в них шанс, потому что — ввиду его, правда перегруженных, но отличных, уроков, превосходные результаты которых были неоспоримы, — исключал возможность какой бы то ни было неудачи? Франц больше не думал об этом; этот тощий учителишка, с чьими уроками греческого он пока с грехом пополам справлялся, не настолько интересовал его, чтобы сосредоточиться на нем и упустить из поля зрения Рекса, который, в отличие от штудиенрата, так увлекательно-угрожающе увлекательно! — щеголял собой.

— Не беспокойтесь, господин доктор! — сказал он. — Продолжайте урок.

«Продолжайте» — ничего себе, с возмущением подумал Франц, он ведь вошел в класс в самом начале урока, это же просто нечестно-делать вид, будто Кандльбиндер вообще его начинал. С другой стороны, он сразу же постарался поднять авторитет учителя в глазах учеников, подчеркнув его звание-«доктор». Это было новостью для класса. Господин доктор. В том, что в школе гимназисты обязаны называть всех учителей, от младшего стажера до седоволосого обер-штудиенрата, господином профессором, не было ничего особенного, но они достаточно разбирались в академических званиях, чтобы знать, что учитель, написавший диссертацию — как они, даже четырнадцатилетние, уже научились выражаться, подражая профессиональному языку своих братьев или отцов, — представляет собой нечто большее, нежели штудиенрат, который, правда, именуется господином профессором, но, в отличие от их классного наставника, не написал докторской работы, не «защитился».

— Разумеется, господин директор, — сказал Кандльбиндер и вызвал к доске Вернера Шрётера. — Шрётер, — сказал он, — пойди - ка сюда!

Вот как, значит, они обращаются друг к другу, подумал Франц. Господин доктор. Господин директор. Нам они говорят «ты». Только в пятом классе с нами будут на «вы». Если я останусь на второй год-а я, наверно, останусь из-за единицы по греческому и математике, с единицей по двум предметам остаются на второй год, — тогда мне еще целый год будут тыкать. Да ладно. Мне это безразлично. Есть более серьезные вещи. Какие такие более серьезные вещи — этого Франц Кин не смог бы сказать.