Я закричала во все горло:

— Вадька! — И помчалась к нему.

Он обернулся, тоже вскрикнул:

— Ленка!

Через секунду мы уже обнимались, побросав авоську и чемоданчик.

— Вадька, ты откуда взялся? Когда прилетел?

— Вчера.

— Ох, как хорошо! Как хорошо, Вадька, что ты здесь! Я так рада!

Он смущенно ухмыльнулся:

— Так уж и рада?

Мы разглядывали друг друга. Все-таки с зимы не встречались! Мой брат некрасивый. У него худое лицо с нездоровой кожей; когда он улыбается, видны неровные зубы. Сам он узкоплечий и невысок ростом. В свои двадцать он выглядит хлипким мальчишкой.

— А ты цветешь, Ленка. Я думал, ты в трауре.

— Ну да! Еще чего не хватало! Как дома?

Его худое мальчишечье лицо потемнело.

— В двух словах не расскажешь… Знаешь что, давай посидим вон там.

— Давай! — согласилась я. И опять: — Как хорошо, что ты здесь, Вадька!

В самом деле, мне как будто дышать легче стало.

Мы перешли улицу и уселись на деревянном топчане под деревом. Вадька рассеянно разглядывал белобородых стариков в халатах, расположившихся невдалеке от нас вокруг чайников и блюда с наломанными лепешками. Отвык, наверно, в своем Ленинграде от нашей экзотики!

Я не выдержала.

— Ну, чего ты молчишь? Ну, говори! Что дома? Отец сильно злится?

Брат сморщил узкий костистый лоб.

— Не то слово, Ленка. Отец запил. Мать мучает. И все, по-моему, из-за тебя.

Я возмутилась так, что щеки разгорелись.

— Из-за меня запил? А до этого он был трезвенником, да?

— А, брось! Ты не понимаешь… Он здорово переживает. Он вообще-то тебя любит, Ленка.

— Что-что? Ты в своем уме? Да он всегда был рад избавиться от меня! Я мешаю ему жить. Он с радости запил. Думал, что я не вернусь.