— Ах, вот как? — Я вскочила с топчана. — Нотации читаешь?

— Не пори ерунду! Я хочу понять, чего тебе надо. Свободы? А для чего? Свобода ради свободы — это чушь собачья. Ею нужно уметь распорядиться. А ты умеешь?

— Не бойся, сумею!

Он не обратил внимания на мои слова. Лицо у него было сердитое и недоуменное, плечи высоко подняты… Конек-горбунок какой-то!

— У тебя нет никакой цели. Ты даже не знаешь точно, почему поступала именно в педагогический.

— Знаю! — отрезала я. — И тебе еще зимой говорила. А ты захихикал как дурак.

— Помню, помню! Любишь маленьких детишек!

— Ничего нет в этом смешного, балда! — Я разозлилась по-настоящему.

На нас уже глядели вовсю. Вадька подхватил авоську и чемодан и отошел под деревья подальше, я за ним. Тут он опять за меня взялся.

— Балда не я, а ты! Ты ехала в Ташкент развеяться — не поступать. Ты перед экзаменами в учебники не заглядывала. (Это было близко к истине.) Одурела от свободы. Не так, что ли?

— Не твое дело!

Вадька ли это? Мой ли брат? Я не помнила, чтобы он хоть слово когда сказал мне поперек, если не считать детских ссор, но это было так давно…

— Твоя свобода, Ленка, это ветер в голове! — упорно и ожесточенно добивал он меня.

Я открыла рот, чтобы сказать ему что-нибудь злое, и вдруг как зареву — и головой ему в грудь. Мгновенно все лицо стало мокрым, даже на землю закапало. Я вся затряслась. Вадька схватил меня за плечи и испуганно забормотал:

— Ты чего? Ты чего? Перестань!

Я заревела еще сильней, хотя сильней вроде было некуда. Вадим совсем растерялся, иначе чего бы он вдруг чмокнул меня в затылок и назвал «сестричкой»? «Ну, перестань… Ну, сестричка…» — да так жалобно. Никогда это слово не было у нас в ходу.

Я долго успокаивалась, сморкалась, утирала слезы, всхлипывала. Вадька ждал.