Поэтому внизу, когда каждый из путешествующих в таком кресле отстегивал ремень, словно на цепочной карусели, и вставал ногами на твердую землю, служитель подхватывал его кресло и не раз вынужден был помогать людям, настолько изнуренным взглядами встречных, что у них подкашивались ноги... И еще теплое кресло, вознесенное наверх механизмом подъемника, с грохотом разворачивалось, чтобы арифметическая последовательность номеров, которые на пути вниз возрастали, там, внизу, поменялась на противоположную, а затем кресло с очередным путешественником вновь устремлялось вверх.

Когда я, пьяный от людских взоров, выкарабкался наконец наружу, я увидел бетонный куб, укрепленный черными поперечинами, это оказался десятитонный противовес, за который цеплялась петля каната, тянувшегося из долины наверх, на Грунь... поперечины были выкрашены красной краской, а бетонный куб -- облупившейся черной, позволявшей видеть цвет литого бетона. И вот после этой первой поездки мои друзья, и я с ними вместе, мечтали уже только об одном: каждый день хотя бы раз да подняться в кресле наверх, а потом с нетерпением ожидать спуска вниз; нечто от прекрасной эротики было в этой поездке, прекрасной, словно меланхолический сон. Яна Сметану, художника, это путешествие настолько увлекало, что он даже похорошел, и не только тогда, когда мы брели прочь от места, где служитель помогал нам слезать с сиденья, но еще и по вечерам он непременно возвращался мысленно к этому переживанию, к этой роскоши, которую мы себе позволяли, к тому, что эти поездки погружали нас в эротические сны, которые продолжались двадцать пять минут пути наверх и столько же -- вниз, и всего за каких-то шесть крон в один конец.