Когда играли в прятки и считались, мне все время выходило водить и, уж не знаю почему, только меня раз за разом обманывали, и когда играли в жмурки, тоже. В пять часов выходила в сад бабушка и выговаривала нам за то, что мы были все в поту и перегрелись на солнце, но мы старались ее рассмешить и целовали ее, и даже Уго и Лила целовали бабушку, хоть и не были ее внуками.

Я заметил, что в эти дни бабушка часто ходит посмотреть на кладовку с инструментами, и понял, что она боится, как бы мы не стали играть с какими-нибудь частями машины. Но такая глупость никому и в голову не приходила после того, что случилось с тремя детьми из Флореса, да к тому же нам грозила бы и хорошая взбучка.

Иногда мне нравилось побыть одному, и в эти минуты никого не хотелось видеть, даже Лилу. Особенно когда вечерело, незадолго до того, как в белом халате выходила бабушка и принималась поливать сад. В этот час земля уже не так раскалена, сильно пахнет жимолость и помидоры на грядках, особенно там, где по канавке течет вода и много разных козявок. Мне нравилось улечься на землю, припасть к ней и вдыхать ее запах, чувствовать ее под собой, горячую, с тем особым летним запахом, с которым нечего и сравнивать ее запахи в другое время года. Думал я о множестве разных вещей, но особенно о муравьях: теперь, когда я своими глазами увидел, что такое муравейник, я подолгу думал обо всех этих подземных ходах, которые перекрещиваются во всех направлениях и которых никто не видел. Они как едва различимые под кожей прожилки у меня на ногах, но они полны тайн и снующих взад-вперед муравьев. Если бы человек поел отравы, с ним все было бы точно так же, отрава пошла бы по жилкам, как дым по подземным ходам, не очень-то большая разница.